RSS feed for articles and news
Как и во всякой войне, и в этой тоже с самого начала существовала альтернатива: кто победит?
Интересно проследить по документам, исходящим из лагеря противника, и что он собирался сделать с нами после своей, умозрительно уже заранее одержанной победы, и какой ему представлялась эта победа в разные времена, и как деформировались его представления сначала о легкости, а потом и о достижимости победы.
По дневнику Геббельса *, по тем его страницам, которые охватывают два месяца первого периода войны, с 9 июля по 10 сентября 1941 года, если попробовать выделить из всего остального лишь то, что Геббельс записывал в связи с событиями на Восточном фронте, можно составить себе, пожалуй, уникальную по своей обнаженности картину того, что нам предстояло в случае поражения, и того, как наше сопротивление уже в первые месяцы войны постепенно деформировало прогнозы одного из главных руководителей фашистской империи; притом, как это показало будущее, единственного из них, до конца разделившего в Берлине судьбу Гитлера.
* Этот дневник и некоторые другие немецкие документы, относящиеся к Великой Отечественной войне, которые цитируются в статье, Симонов изучал в архивах.
Вот они, эти отобранные мною записи:
“9 июля. От большевизма не должно ничего остаться. Фюрер имеет намерение такие города, как Москва и Петербург, стереть с лица земли. Да это и необходимо. Ибо если мы хотим расчленить Россию на отдельные составные части, то это огромное государство ие должно обладать каким бы то ни было духовным, политическим или же хозяйственным центром.
Сегодня среди наших военных сил не имеется ни одного человека, стоящего на руководящем посту, который не был бы благодарен фюреру за то, что он принял на себя ответственность за войну на востоке и нанес удар в нужное время.
Итоги говорят о том, что война на востоке, в основном, уже выиграна”.
Сегодня среди наших военных сил не имеется ни одного человека, стоящего на руководящем посту, который не был бы благодарен фюреру за то, что он принял на себя ответственность за войну на востоке и нанес удар в нужное время.
Итоги говорят о том, что война на востоке, в основном, уже выиграна”.
Итак, на восемнадцатый день - война “уже выиграна”. Правда, Геббельс - не специалист, не военный. Однако один из крупнейших военных специалистов нацистской Германии Гальдер *, как теперь известно, записал в своем дневнике примерно то же самое, на целых четыре дня обогнав своего министра пропаганды...
* Гальдер Франц (1884-1972) - генерал-полковник немецко-фашистской армии. В 1939 - 1942 гг. был начальником Генерального штаба сухопутных войск Германии.
“15 июля. Мы ведем переговоры с министерством хозяйства о назначении комиссара по вопросам фильма для Советского Союза... В будущем мы должны будем взять в свои руки все великолепно построенные институты пропаганды, прежде всего в Москве и Ленинграде. Кто бы мог нам предсказать пять лет тому назад, что мы в июле 1941 года из Москвы будем вести пропаганду!
Фюрер защищает ту точку зрения, что восточный поход так хорошо удался, что уже может рассматриваться как выигранный. То, что еще остается, это скорее работа чистки и ликвидации”.
“16 июля. В Лондоне стало совершенно ясным, что большевизм в военном отношении но имеет больше почти никаких шансов. Винтлер получает особое поручение - принять хозяйство в Советском Союзе”.
“17 июля. Мы усердно стараемся, проводя аналогию с прежними войнами, доказать миру незначительность цифры наших потерь. В настоящее время мы еще не можем представить точных цифровых данных, но необходимо это доказывать, пользуясь аналогией, в особенности для немецкого народа, который в данный момент немного встревожен, главным образом большим числом траурных объявлений в немецких газетах. Я предприму соответствующие меры к тому, чтобы сократить до терпимого уровня число траурных объявлений о павших солдатах”.
Фюрер защищает ту точку зрения, что восточный поход так хорошо удался, что уже может рассматриваться как выигранный. То, что еще остается, это скорее работа чистки и ликвидации”.
“16 июля. В Лондоне стало совершенно ясным, что большевизм в военном отношении но имеет больше почти никаких шансов. Винтлер получает особое поручение - принять хозяйство в Советском Союзе”.
“17 июля. Мы усердно стараемся, проводя аналогию с прежними войнами, доказать миру незначительность цифры наших потерь. В настоящее время мы еще не можем представить точных цифровых данных, но необходимо это доказывать, пользуясь аналогией, в особенности для немецкого народа, который в данный момент немного встревожен, главным образом большим числом траурных объявлений в немецких газетах. Я предприму соответствующие меры к тому, чтобы сократить до терпимого уровня число траурных объявлений о павших солдатах”.
Так на двадцать шестой день войны появляется первое упоминание о собственных потерях.
“19 июля. Мы получаем подробный доклад, поясняющий последовательно и обстоятельно огромные трудности восточного похода. В данный момент на востоке происходят последние решительные бои. Если наши войска возьмут верх, в чем больше нельзя сомневаться ввиду настоящего положения вещей, то мы выиграли войну против Советского Союза”.
“21 июля. Ввиду все еще неясного военного положения мы усиливаем нашу радиопропаганду против Советского Союза”.
“21 июля. Ввиду все еще неясного военного положения мы усиливаем нашу радиопропаганду против Советского Союза”.
На двадцать девятый день войны появляются первые “трудности”, а на тридцатый - первые “неясности”.
“24 июля... Затрудняет поддержку настроения внутри страны совершенное отсутствие экстренных сообщений. При западном походе мы могли почти каждый день издавать экстренные сообщения. Сообщения усиливали напряжение и воодушевление народа. Теперь народу приходится ждать, и ждать иногда дни, даже недели. Это вызывает известное явление утомления.
Мы хотим издавать газеты в Рцге, Киеве, Москве и, возможно, еще в Ленинграде. Кадры, которым поручено подготовить это дело, уже отправлены”.
Мы хотим издавать газеты в Рцге, Киеве, Москве и, возможно, еще в Ленинграде. Кадры, которым поручено подготовить это дело, уже отправлены”.
На тридцать третий день войны появляются “явления утомления”, но газеты в Москве и Ленинграде все-таки предполагается издавать.
“30 июля... О кризисе не может быть и речи, но все же дела идут медленнее, чем наши оптимисты это предполагали”.
“31 июля. Мы должны быть готовы к упорной, ожесточенной ... Русская проблема все же является большей частью загадкой и для людей Западной Европы вряд ли постижима во всех ее подробностях”.
“31 июля. Мы должны быть готовы к упорной, ожесточенной ... Русская проблема все же является большей частью загадкой и для людей Западной Европы вряд ли постижима во всех ее подробностях”.
Вот наконец на сороковой день войны она и появилась - эта загадочная русская душа.
"1 августа... Открыто признают, что ошибочное, приблизительное определение советской боеспособности ввело нас в некоторое заблуждение. Большевики все же оказывают более сильное сопротивление, чем это нами предполагалось, и прежде всего они располагают средствами в большем масштабе, чем мы себе представляли. Несмотря на это, мы справимся с ними главным образом также потому, что мы должны с ними справиться”.
На сорок первый день войны - первый сеанс самогипноза: мы победим, потому что мы должны победить.
“7 августа. Потери в восточном походе, без всякого сомнения, являются более высокими, чем во всех остальных походах”.
“8 августа. Если мы и просчитались в силе сопротивления большевиков, так все же народ в данный момент очень доволен, что он. по крайней мере, теперь ясно представляет положение. Хуже будет, если нам не удастся до начала зимы закончить восточный поход, и весьма сомнительно, что это нам удастся”.
“8 августа. Если мы и просчитались в силе сопротивления большевиков, так все же народ в данный момент очень доволен, что он. по крайней мере, теперь ясно представляет положение. Хуже будет, если нам не удастся до начала зимы закончить восточный поход, и весьма сомнительно, что это нам удастся”.
На сорок восьмой день войны, через шесть дней после того, и должен был закончиться блицкриг, - первое тревожное упоминание о зиме.
“10 августа. Большевизм как идея и мировоззрение еще очень силен, и боевая сила советских войск еще такова, что в настоящий момент ее нельзя недооценивать. Мы еще не достигли цели. Придется еще вести суровую и кровавую борьбу, прежде чем Советский Союз будет разбит”.
“17 августа. Если нам удастся продолжить танковые прорывы, которые теперь снова усиливаются, то надо надеяться, что тогда мы до начала зимы продвинемся за Москву. Само собой разумеется, что мы позднее должны покончить с находящимися за Уралом большевистскими центрами, так же как и с Омском. Что касается Запада, то у фюрера нет никаких забот. Военное вторжение совершенно исключено. Фюрер убежден, что Япония нападет на Советский Союз”.
“17 августа. Если нам удастся продолжить танковые прорывы, которые теперь снова усиливаются, то надо надеяться, что тогда мы до начала зимы продвинемся за Москву. Само собой разумеется, что мы позднее должны покончить с находящимися за Уралом большевистскими центрами, так же как и с Омском. Что касается Запада, то у фюрера нет никаких забот. Военное вторжение совершенно исключено. Фюрер убежден, что Япония нападет на Советский Союз”.
На пятьдесят седьмой день войны зима вдруг начинает казаться менее страшной, благо на Западе все спокойно, а на Востоке вот-вот начнет воевать Япония.
“24 августа. Настроение войск все еще хорошее, хотя потери иногда крайне высоки... Можно надеяться, что, несмотря на упрямство большевиков, все же в ближайшем будущем будут достигнуты столь решающие успехи, что мы, по крайней мере до начала зимы, осуществим главные цели нашей восточной кампании”.
Настроение хорошее, но и на шестьдесят четвертый день войны зима продолжает сидеть где-то в печенках, и при всем оптимизме все-таки оказывается невозможно не вспомнить о ней.
“5 сентября. Наши известия о победах потеряли свое первоначальное влияние. Это объясняется главным образом тем, что в первые недели восточного похода мы слишком много расхваливали себя. Мы уже слишком часто уничтожали большевистские ударные армии или утверждали, что большевики больше не в состоянии осуществлять оперативные действия большого масштаба. Народ требует, наконец, осуществления наших прогнозов и обещаний”.
На семьдесят шестой день войны появляются первые приступы самокритики, хотя, впрочем, всего через три дня появится и первый козел отпущения - Браухич.
“8 сентября... Известный разлад между фюрером и Браухичем *. Браухич не стоит на достаточной высоте, чтобы выполнить те большие задачи, которые требуются от главнокомандующего восточным походом...”
* Браухич Вальтер фон (1881 - 1948) - генерал-фельдмаршал немецко-фашистской армии. В 1941 г. командовал сухопутными силами Германии, после поражения немецких войск под Москвой был смещен со своего поста и уволен в отставку.
“10 сентября. Мы должны постепенно приготовить народ к ведению продолжительной войны. Нужно его ознакомить и приучить к жестокости этой войны. С распространением необоснованных иллюзий нужно покончить. После того как выяснилось, что восточная кампания не может быть закончена в течение того времени, как мы, собственно, этого ожидали, народ должен знать, перед какими трудностями мы стоим, чтобы тем легче было нам побудить его преодолевать эти трудности вместе с нами...”
* Браухич Вальтер фон (1881 - 1948) - генерал-фельдмаршал немецко-фашистской армии. В 1941 г. командовал сухопутными силами Германии, после поражения немецких войск под Москвой был смещен со своего поста и уволен в отставку.
“10 сентября. Мы должны постепенно приготовить народ к ведению продолжительной войны. Нужно его ознакомить и приучить к жестокости этой войны. С распространением необоснованных иллюзий нужно покончить. После того как выяснилось, что восточная кампания не может быть закончена в течение того времени, как мы, собственно, этого ожидали, народ должен знать, перед какими трудностями мы стоим, чтобы тем легче было нам побудить его преодолевать эти трудности вместе с нами...”
Важное признание, сделанное на восемьдесят первый день войны. Да, вот именно, и тогда “побудили преодолевать”, и потом еще три с половиной года “побуждали преодолевать”, вплоть до самого Берлина, до крошева из камней на его улицах, до убийства собственных детей, до хруста раздавленных зубами ампул с цианистым калием...
2
Особый интерес, на мой взгляд, представляет запись, сделанная 17 августа 1941 года после свидания Геббельса с фюрером.
Приведу ее отдельно, потому что она существенна для понимания тех пружин, которые в 1941 году привели в действие весь механизм германской агрессии, олицетворенной в фигуре Гитлера, как известно, сказавшего о себе: “В качестве последнего фактора я со всею скромностью должен назвать собственную личность - я незаменим”.
Вот эта запись:
" ...фюрер подробно описывает мне военное положение. В прошедшие недели положение было иногда критическим. Мы серьезно недооценили советскую боеспособность, и главным образом вооружение советской армии. Мы даже приблизительно не представляли, что имели большевики в своем распоряжении, поэтому была дана неправильная оценка.
Может быть, очень хорошо, что у нас не было точного представления о потенциале большевиков. Иначе, может быть, мы бы ужаснулись назревшего вопроса Востока и предполагаемого наступления на большевизм. Фюрер говорит, правда, что все это не могло бы на него подействовать, но все-таки ему тяжелее было бы принять решение...”
Может быть, очень хорошо, что у нас не было точного представления о потенциале большевиков. Иначе, может быть, мы бы ужаснулись назревшего вопроса Востока и предполагаемого наступления на большевизм. Фюрер говорит, правда, что все это не могло бы на него подействовать, но все-таки ему тяжелее было бы принять решение...”
То есть, проще говоря, начиная войну с Россией, заранее следовало закрыть глаза на все, что могло бы заставить заколебаться перед тем, как шагнуть в пропасть.
При таком самогипнозе, соединенном с манией величия (“Судьба рейха зависит лишь от меня”) и с беспощадностью характера, достаточно было нескольких угодливых генералов, чтобы информация о вооруженных силах предполагаемого противника, в данном случае России, оказалась весьма далекой от действительности. Именно такой, далекой от действительности, информации и ждал Гитлер, ее и требовал. Только она создавала ту спасительную легкость в мыслях, которая подталкивала к развязыванию войны. Она же помогала игнорировать возможные последствия, страх перед которыми все-таки сидел где-то в затылке.
Если вернуться к Геббельсу, то и он, добросовестно стремившийся быть слепком с Гитлера, тоже подталкивал свой собственный аппарат пропаганды к внутренней дезинформации.
Вольф Хейришсдорф, государственный советник министерства пропаганды, который после самоубийства Геббельса ходил к нашим войскам с белым флагом, тогда в горячке рассказывал об этом интересные вещи:
“Думают, что, как правило, Геббельс сам верил в то, что говорил и писал. В министерстве пропаганды существовало бюро, которое занималось учетом влияния пропаганды. Каждая инстанция, через которую, начиная снизу и доверху, шла информация об отзывах, реакции населения и заграницы, немного подкрашивала сведения, в результате когда сводка доходила до письменного стола Геббельса, то все ее содержание соответствовало желаниям Геббельса и он сам оказывался обманутым. Знал ли он об этом или нет, я судить не берусь”.
Вольф Хейришсдорф не брался судить об этом.
А мне кажется, было и то и другое. И знал, и одновременно не хотел знать. Стремление к самообману, к самозавораживанию стало составной частью не только политики, но и натуры. И распространялось даже на погоду.
Гитлер в порядке самооправдания раздраженно говорил о “климатических сюрпризах”, хотя погода и в сорок первом и в сорок втором годах немногим отличалась от средней за столетие, и весь “климатический сюрприз” состоял только в том, что войну с Россией не удалось победоносно закончить, как это было запланировано, за шесть недель, к третьему августа 1941 года.
Геббельс в своих упреках климату шел куда дальше фюрера и писал о погоде как о нерадивом подчиненном, не выполняющем прямых желаний начальства:
“К сожалению, на востоке погода ухудшается. Будем надеяться, что это продолжится всего несколько дней. Нам теперь не нужна дождливая погода, она может стать причиной крупного нарушения наших планов. Мы в эту войну еще не имели никакого счастья с погодой. Только польская кампания сопровождалась хорошей погодой. В норвежской кампании об этом не могло быть и речи. Во время похода на Францию погода не была особенно хорошая, но все же устойчивая. Плохая погода была при юго-западном походе, а теперь, на Восточном фронте, она прямо достойна сожаления. Нам не так уж просто выиграть эту войну”.
Ох уж эта погода, достойная сожаления, впрочем, как и все остальное, почему-то мешавшее выиграть эту войну так быстро и просто, как было задумано!
3
Известный своей неуклюжестью в области политики, но тем не менее отнюдь не чуждый ей человек, Гинденбург в своих воспоминаниях о первой мировой войне писал:
“Со мною согласятся, что резкой границы между политикой и военным руководством нет. Они должны уже в мирное время согласовать свои действия. Во время войны, которая поглощает все их силы, они должны дополнять друг друга” *.
* Гинденбург Пауль фон (1847-1934) - немецкий генерал-фельдмаршал. В первую мировую войну с ноября 1914 г. командующий войсками Восточного фронта, с августа 1916 г. - начальник Генерального штаба. "Воспоминания Гинденбурга". Пг., Изд. "Мысль", 1922.
Концепция, что будущее Германии - в продвижении на восток, и не просто, а в глобальном военном продвижении, была концепцией нескольких поколений германского генералитета.
Недаром на одном из военных совещаний, десятого января 1945 года, ровно за трое суток до начала того нашего наступления, которое вывело нас на одерские плацдармы перед Берлином, Гитлер с горечью сказал: “Сейчас постепенно начинается то, во что никогда не хотели верить перед этим. А именно: наш уход с востока”. Стоит обратить внимание на эти слова - никогда не хотели верить!
Речь шла не просто о поражении в этой войне, речь шла о крушении давней государственной и расовой концепции, с которой выступало несколько поколений немецких милитаристов, претендуя говорить от имени “лишенного жизненного пространства” немецкого народа.
Если вернуться из 1945 года еще на тридцать лет назад, к началу первой мировой войны, то вся мера горечи слов Гитлера об "уходе с востока” окажется еще ощутимей.
Был тогда в Германии отнюдь не причислявший себя к лику крайних милитаристов, весьма популярный историк и публицист Рорбax. Вот что писал в 1914 году этот “умеренный” германский националист:
"...первое требование мировой политики Германии сводится к такому усилению ее на континенте, которое давало бы ей все шансы на победу при всякой возможной группировке сил... Достигнутые успехи - только начало, на котором можно строить дальнейшие расчеты” *.
* Симонов цитирует книгу: П. Popбах. Война и германская политика. М., 1915.
Итак, достигнутые успехи - только начало. А дальше? А дальше вот что:
“Русское колоссальное государство со ста семьюдесятью миллионами населения должно вообще подвергнуться разделу в интересах европейской безопасности. Вряд ли когда-либо повторится такой момент, когда соотношение сил Германии и ее противников будет для нас более благоприятным, чем в настоящее время"
Рорбах, конечно, не был тогда, в 1914 году, одинок в своих проектах переустройства “восточного пространства”. О том же самом писали тогда же другие немецкие профессора в своей коллективной докладной записке, поданной в правительство
с грифом “строго конфиденциально”:
“Мы хотим так крепко и так широко расположиться в нашем укрепленном и увеличенном отечестве, чтобы наше независимое существование было обеспечено на ряд поколений вперед” *.
* Цит. по книге Ф. Брументаль. Буржуазная политработа в мировую войну. М., Госиздат 1928, с. 136.
Я подчеркнул слова “широко” и “увеличенном”, чтобы прояснить основной смысл сказанного профессорами с некоторой, свойственной им деликатностью формулировок.
Что касается германских генералов, то они в формулировках не стеснялись.
Генерал Людендорф, человек, бывший тогда в германском генеральном штабе главной пружиной войны и одно время почти диктатором, в своих воспоминаниях о войне 1914-1918 годов писал о своих планах, связанных с “восточным пространством”, абсолютно прямолинейно:
“Мною руководило стремление вырастить после войны довольное и способное носить оружие поколение. Я хотел основать в Прибалтийском крае большую колонию для солдат...”
“Я стремился к объединению эстонцев и латышей, которые были воспитаны в германской культуре, в одно государство, которым бы руководили немцы...”
“Я держался относительно уменьшенной таким образом Литвы своей прежней точки зрения и обращал внимание на необходимость соединить ее, как самостоятельное государство, с Германией или Пруссией посредством личной унии...” *
“Я стремился к объединению эстонцев и латышей, которые были воспитаны в германской культуре, в одно государство, которым бы руководили немцы...”
“Я держался относительно уменьшенной таким образом Литвы своей прежней точки зрения и обращал внимание на необходимость соединить ее, как самостоятельное государство, с Германией или Пруссией посредством личной унии...” *
* Людендорф Эрих (1865-1937) - немецкий генерал, в первую мировую войну начальник штаба Восточного фронта, затем один из руководителей вооруженных сил Германии. Цит. по Э. Людендорф. Мои воспоминания о войне 1914 - 1918 гг. М., Госиздат, 1924, т. II, с. 54.
Стоит вспомнить, что все эти идеи, связанные с “восточным пространством”, были уже вполне расхожими в тот период, когда начинали формироваться политические взгляды Гитлера. И это куда более существенно, чем тот факт, что генерал Людендорф впоследствии оказался соучастником первого неудачного фашистского путча в Мюнхене.
Главным было не участие Людендорфа в этом путче, а влияние тех глобальных завоевательных планов, которые объединяли и генерала Людендорфа и “полулиберала” Рорбаха и стали впоследствии символом веры Гитлера.
А если уж вспоминать в связи с Гитлером о Людендорфе, то. мне почему-то кажется, что именно этот генерал был тем стилистом, у которого Гитлер немало почерпнул для своих будущих словоизвержений. В самом деле, разве этот генеральско-диктаторский стиль - “Я хотел основать... Я стремился к объединению... Я и Литва... Я и Прибалтика... Я и Россия...” - не напоминает соответствующие места из будущих речей и так называемых застольных бесед Гитлера? *
* По-видимому, Симонов имее в виду книгу H. Picker. "Hitlers Tischgesprache in Fuhrerhauptquartier", Bonn, 1951 - V.V.
Интересно отметить, что и те примеры самообмана, самозавораживания, к которым прибегал Гитлер на пороге войны с нами, помогая себе решиться на нее, были первоначально отработаны еще на пороге той, первой мировой войны.
Тот же самый, уже упоминавшийся мною Рорбах писал в 1914 году в книге “Война и германская политика”:
“Два года спустя война была бы для нас много труднее, потребовала бы больше жертв и, может быть, исход ее был бы сомнительным. Но при том положении вещей, каким оно было в начале войны и каким оно остается и теперь, мы можем спокойно признать, что победа над всеми нашими врагами, кто бы к ним ни присоединился, представляет для нас не столько военную, сколько моральную задачу”.
Итак, в победе над всеми, кто бы там ни был, не приходится сомневаться, стоит лишь вовремя начать! А с Россией будет и вовсе проще простого, потому что:
“Меньше всего нам должна внушать опасение Россия. Только тот, кто не знает России, может ее бояться”.
Вот он, один из тех давних сеансов самогипноза, влияние которых на военную идеологию фашизма оказалось куда сильнее, чем горькая память об уроках первой мировой войны.
Объясняя уже в сорок пятом году, почему он начал в свое время столь трагически обернувшийся для фашизма восточный поход, Гитлер говорил, что “все победоносные войны, которые вело человечество, были превентивными войнами”, и добавлял:
“Наконец, к этому прибавились, естественно, еще и психологические моменты, а именно: мобилизация сил немецкого народа: энтузиазм и самопожертвование нельзя разлить по бутылкам и законсервировать, они возникают один раз... Нельзя было упустить, то, чего мы смогли добиться благодаря национал-социалистскому воспитанию, благодаря гигантской волне энтузиазма, которая подхватила наш народ”.
Словом, после молниеносных первых успехов на Западе надо было поскорей начать воевать на Востоке, пока народ Германии не опомнился, пока он еще был загипнотизирован этими успехами и не успел трезво задуматься над тем, что ему принесет эта война. Логика в этом, конечно, присутствовала - авантюристическая, разбойничья, но логика.
Продолжение на следующей странице
стр.:1/2 
